|
                    |
 |
   ПЕРСОНАЛИИ "По камешку! Каждый день - по камешку в фундамент новой, лучшей жизни!" - этому девизу известный журналист И. П. Горизонтов старался следовать всю жизнь. За день до смерти, тяжело больной, он пытался продиктовать дочери текст своего последнего фельетона для воскресного номера "Саратовского вестника". Иван Парфенович Горизонтов родился 20 мая (по ст. ст.) 1847 года в слободе Песчашка Балашовского уезда в семье священника. Парфений Гаврилович был одним из образованнейших людей губернии, усердным корреспондентом "Императорского Русского Географического общества" и "Саратовских губернских ведомостей". Он живо интересовался археологией, историей края. Отец не отличался особой строгостью и позволял любознательному Ване "хозяйничать" в своей библиотеке. Впрочем" жизнь И. Горизонтов познавал нe только по книгам. "В том небольшом селении Балашовского уезда, где я в ту злополучную пору жил, умирало по 17 - 20 человек в сутки, и бедный священник, обвязав рот кисеей, не приходил днем домой, отпевая умерших" - так вспоминал Иван Парфенович об ужасных "холерных" годах, приносивших в дома людей горе и смерть. Пришла пора Ивану отправляться в уездную столицу - Балашов, чтобы поступить в местное духовное училище. Глухим, чахлым, грязным, поистине "гоголевским" городком вспоминался ему Балашов 1856 года. В стенах училища Горизонтов провел шесть долгих лет, постигая премудрости священнослужителя. Годом позднее Ивана в это же Балашовское духовное училище поступает сын причетника села Тростянки Балашовского уезда Петр Лебедев. Мальчикам суждено было стать друзьями на всю жизнь. Более двадцати пяти лет Иван Парфенович Горизонтов и Петр Осипович Лебедев бок о бок работали в редакции газеты "Саратовский листок" сначала как сотрудники, а потом как издатели. В 1862 году пятнадцатилетний Иван Горизонтов поступает в Саратовскую семинарию, в которой, по выражению самого Ивана Парфеновича, еще так свежи были воспоминания о Николае Гавриловиче Чернышевском. "Не скрою, - напишет много лет спустя Иван Парфенович, - мы, семинаристы, более увлекались тогда статьями другого семинариста, Н. А. Добролюбова. Но Чернышевским гордились как своим, саратовцем, земляком. В Саратове в то время многое напоминало Чернышевского... Среди семинаристов ходило много рассказов о личности Чернышевского... Арест и осуждение Николая Гавриловича мы, семинаристы, его почитатели (конечно, не все), встретили унынием и слезами". Священное писание, богословие, пасхалия и латынь стали отходить на второй план, уступая место журналу "Современник" с яркими статьями Чернышевского, Добролюбова, Некрасова; "Русскому слову", иногда попадавшему в городские книжные лавки; единственной в те времена саратовской газете "Губернские ведомости", на страницах которой время от времени, несмотря на запреты цензуры, публиковались честные и смелые статьи о крестьянской нищете, бесправии городского люда, самодурстве помещиков и городских властей. Редактор и корреспонденты "Ведомостей" напоминали о Разине и Пугачеве, а порой и называли, правда намеком, виновником бедствий крестьян российское самодержавие. Случай, произошедший перед экзаменом в пятый, выпускной класс семинарии, вырвал Ивана Парфеновича из духовной среды, круто изменил его жизнь и в конце концов привел к тому, что в руках бывшего семинариста вместо кадила священника очутилось перо журналиста. Перед экзаменами профессор Хитровский задал сочинение на тему "Разница между учениями идеалистов и материалистов". Многие получили оценку "удовлетворительно", а некоторые даже "хорошо" и "отлично", лишь молодой семинарист Иван Горизонтов не справился с этой темой и не оправдал надежд своих наставников, написав о "матерьялистах" не так, как "полагается", а как подсказывали его совесть и разумение. По прошествии многих лет И. П. Горизонтов так вспоминал об этом событии: "Архиерей Иоанникий приказал меня сейчас же выгнать из семинарии. У меня произвели обыск и нашли фотографическую карточку - группу, мою и двоих товарищей, с надписью из романа Чернышевского "Что делать?": "Будем учиться, - знание освободит нас; будем трудиться, труд обогатит нас!" - А, ты (т. е. я) и по сочинению и по поведению желаешь быть Чернышевским? Вон! Чтобы духу твоего не было!! Я был изгнан с волчьим паспортом: в поведении - два, и с отметкой: "Увольняется из семинарии по неблагонадежности к духовному званию..." Как исключеиному из духовного звания, Ивану Парфеновичу предстояло приписаться к крестьянскому или мещанскому сословиям, но как раз в это время в Саратове открылись двухгодичные "педагогические курсы", во главе которых стоял человек либеральных взглядов, инспектор мужской гимназии М. А. Лакомте. После двух лет напряженной учебы на курсах двадцатилетний юноша отправляется в Санкт-Петербург, искать счастья и удачи. Мечты Ивана как будто бы начали сбываться. Получив на вступительном экзамене высшую оценку за сочинение, Горизонтов поступает в Санкт-Петербургский университет, стены которого хорошо помнили Чернышевского и Сигизмунда Сераковского, Писарева и Буташевича-Петрашевского, Сеченова и Менделеева. Конец 60-х годов - время, когда университетские аудитории все больше заполнялись разночинской молодежью. Как "вестник новой России, объявляющий старому порядку войну не на живот, а на смерть, и в этой войне берущий на себя опасную роль авангарда", предстал тогда, по словам Г. В. Плеханова, перед общественными слоями страны образованный разночинец. Все чаще демократические слои студенчества стали выражать свое недовольство режимом насилия и произвола. Громче начали раздаваться голоса протеста и против полицейской опеки над учащейся молодежью. "Петербургское студенчество, - вспоминает об этом времени С. Чудновокий, - переживало тогда крайне напряженно-нервное состояние, оно волновалось, кипело, горело. Сходка следовала за сходкой". Среди наиболее горячих "мальчишеских голов" заметно выделялись питомец Санкт-Петербургского университета будущий идеолог народничества П. Н. Ткачев, один из инициаторов "хождения в народ" С. Ф. Ковалик, видный впоследствии теоретик анархизма П. А. Кропоткин. Водоворот сходок увлек и Ивана Горизонтова, не захотевшего по примеру "умеренных универсантов" оставаться в стороне и ограничиться "скромными переговорами" с начальством. Это дорого обошлось начинающему студенту, и по прошествии незначительного времени с момента поступления в университет Иван Горизонтом "по неблагонадежности" был исключен из университета и выслан в Саратов. Еще будучи студентом Петербургского университета, он публикует в "Неделе" свою первую статью "О даровом обучении детей на спичечной фабрике Анисимова в Саратове", в которой описал положение несчастных детей-работников так ярко и правдиво, что об авторе заговорили, им заинтересовались... Обратили внимание на начинающего журналиста и саратовский губернатор князь Щербатов, и полицмейстер... Из воспоминаний И. П. Горизонтова: "Когда меня как автора статьи особо представили губернатору, он спросил: - Это Вы писали статью про мою губернию? На мой утвердительный ответ губернатор излил целый поток гнева, упрекая меня в том, что если бы я хотел блага губернии, то написал бы ему, губернатору, а не стал кричать на весь народ. Закончил он так: - Если вы еще раз так сделаете, то... Я ушел от него, как из бани. Меня поджидал полицмейстер. - Так вы из пишущих? - спросил он и тут же рассказал, что у него есть газета, в которой я могу работать..."
Столь несвойственный полицейскому чину демократизм объяснялся просто: в губернии число пищущей интеллигенции было крайне ограничено, вот почему власти вынуждены были привлекать к редактированию в газетах политических ссыльных. Итак, в 1869 году Иван Парфенович Горизонтов впервые переступил редакционный порог "Саратовского справочного листка". В то время в Саратове существовало две газеты: "Саратовские губернские ведомости" и "Саратовский справочный листок". "Ведомости" переживали очередной кризис, угнетаемые цензурой, "Листок" вряд ли можно было назвать газетой в полном смысле этого слова. Иван Парфенович вспоминал: "Одно название - "Справочный листок" - чего стоит! Оно знаменовало собою тот пароль, который присвоило провинциальной печати высшее начальство..." В ту пору в "Саратовском справочном листке", полностью оправдывавшем свое название, печатались ежедневно "святцы", рассказывалось "о житии" какого-нибудь святого, сообщались справочные цены на хлеб и разные ходовые товары саратовского рынка, а из известий преобладали официальные сообщения я объявления, местная же хроника совершенно отсутствовала, и бурлившая на саратовских улицах жизнь с ее острыми проблемами крайне редко попадала на страницы этого издания. В конце 60-х годов редактором "Саратовского справочного листка" стал талантливый журналист Константин Николаевич Ищенко. Вокруг него сложилось прочное ядро молодых газетчиков: Иван Горизонтов, Петр Лебедев, Василий Знаменский, Дмитрий Волков, которые сумели шренратить "Листок" из справочного издания в настоящую газету, нашли возможность публиковать статьи на литературные и общественно-политические темы. Иван Парфенович вспоминал: "На корректурных листах "Саратовского листка" были такие надписи: "Цензор в бане. Печатать разрешается: жена цензора такая-то". Чаще всего цензоры боролись со словами, с фразами, с жупелами. Один везде вычеркивал слово "черт", "дьявол", другой вычеркивал слово "бог", говоря: "Не призывайте имени божия всуе". Интересно, как мы начали отдел местной хроники. Первая же хроника о том, что прошедшей метелью занесены снегом площади и улицы, так что трудно проходить, была вычеркнута. На корректурном листе цензор написал: "Знают и без вас, что выпал снег". О помещении сообщений из правительственных и общественных учреждений нечего было и думать". И тем не менее Горизонтов делал попытки рассказывать о фактах окружающей жизни, которые бросались ему в глаза. В первые годы своей газетной работы он публикует, например, заметки о быте рыбаков и тяжком рыбном промысле, о земстве и народном образовании, раскрывая потрясающие картины неграмотности громадного большинства населения губернии. Журналист привлекает внимание читающей публики к обычаям, нравам российской глубинки, а заодно и к деревенской послереформенной действительности своими этнографическими очерками о слободе Самойловской и селе Куичерово. Внимательный глаз журналиста примечал м.ногое из .мелочей повседневной городской жизни, но сила цензуры была столь велика, что всякая, пусть даже прозрачная критика городских властей вызывала большие неприятности для газеты и самого автора. Однажды Горизонтов попробовал обратить внимание на жалкое состояние мостовых в Саратове. Понимая, что тема эта "щекотливая", он решил написать не прямо, а в фельетонной форме, изобразив себя человеком, решившим на извозчике проехать от центра к пароходным пристаням. Сначала его отчаянно трясло, потом начало подбрасывать и с ним случились "колики", затем он несколько раз вылезал из экипажа и еле живым приехал на пристань. Фельетонная форма, понравившаяся цензору, произвела целый переполох среди администрации. В фельетоне увидели вольнодумство и дерзость автора, решившего пошутить над деятельностью установленного законом учреждения (городского управления), издателю за фельетон влетело, а тот в свою очередь обрушился на автора. Автор "принял к сведению", но вскоре снова нашел случай подвергнуть критике уже другую сторону деятельности муниципалитета - озеленение городских улиц, рассказав об ужасающей пыли, отравляющей обывательскую жизнь. Во многом благодаря настойчивости журналиста впоследствии были произведены посадки деревьев "на горах" и в других местах, разбивались бульвары (например, на нынешней улице Рахова). Колючий фельетонист Горизонтов скоро заставил считаться с собой городские власти. Росло и его влияние в газете. В августе 1873 года Иван Парфенович уже временный редактор "Листка". Вскоре, уехав в Астрахань, Горизонтов становится руководителем "Астраханского справочного листка", не прерывая, однако, связей с Саратовом, присылая в "Саратовский справочный листок" фельетоны под общим названием "Астрахань и астраханцы". В 1878 году Иван Парфенович, вернувшись в Саратов, поступает по приглашению К. Н. Ищенко фельетонистом в только что открыв,шийся "Саратовский дневник", где впервые публикуется под псавдонимом "Каменный Гость". Но уже в 1879 году переходит в "Саратовский справочный листок", переформированный и переименованный в "Саратовский листок". Редактором "Листка" был в это время близкий друг и соратник Ивана Парфеновича по газетной работе Петр Осипович Лебедев. С 1879 года стали регулярно печататься передовые статьи по различным вопросам, окрепла общественная хроника, живее и острее стали корреспонденции. Часто на страницах "Листка" при непосредственном участии Горизонтова и Лебедева появлялись оригинальные переводные романы и рассказы, возникли и новые, необычайно популярные у читающей публики рубрики: "Научный листок", "Политическое обозрение", "Мнение и отзывы газет". Богатую палитру местной жизни раскрывала городская, земская и судебная хроники. "Листок" искал и находил мноточисленных корреспондентов в уездах, привлекая думающую и пишущую демократическую интеллигенцию. Главным же нервом газеты, по выражению известного саратовского журналиста и библиографа Н. Ф. Хованского, стали "Очерки и картинки" "Каменного Гостя", яркие фельетоны, которых с нетерпением ожидала читательская масса. К 1890 году "Саратовский листок" становится крупнейшей газетой Саратова и Поволжья. Благодаря "Листку" в орбиту общественной жизни были втянуты значительные слои городского населения, в том числе демократическая интеллигенция, учащиеся, ремесленники и рабочие, которые многое могли почерпнуть для себя в этой сравнительно дешевой и интересной газете. "Не вешать головы перед препятствиями, а уметь упорной и неустанной энергией побеждать их" - еще один девиз Ивана Парфеновича, который не раз помогал ему в трудные дни. Часто, проявляя находчивость и изобретательность, редактор Горизонтов буквально вырывал свою газету из цензурных тисков. В 1884 году Горизонтов и Лебедев становятся редакторами-издателями "Саратовского листка". Острее, ярче стали передовые статьи и корреспонденции. Наряду с неизменными "Воскресными очерками" все чаще появляются .статьи и рассказы Ивана Парфеновича, освещающие сложную и противоречивую действительность послереформенной России. У рассказа "Страшный день" завязка сюжета такова: в село Бахмут приезжает из уездного города ревизор. Событие это всколыхнуло сонную, размеренную жизнь местных жителей. Больше всего волнуются крестьяне - с приездом ревизора они связывают свои чаяния и надежды, верят, что .наступит "страшный день" для их притеснителей: "По нашей бедности не только что подати оправить, а душу прокормить очень затруднительно... Известно, что землю мужики берут у купцов, кои поснимали ее у казны и господ, и поснимали по 1 р. 75 копеек, или много по 2 рубля за десятину, а берут с мужиков по 6 - 7 рублей. Где ж тут лравда? Одно - казне и мужику убыток, а купцу - нажива. А мироеды - вот на них следует ударить вовсю. Прямо надо сказать - кровопивцы они! Ни у них совести, ни бога! Заграбили мужичье к себе в лапы и орудуют. Ведь хоша батюшка-царь и отпустил крепостных на волю, ну а мы в этой неволе стоим то-ись в лучшем виде!.." И долго еще раздавались в кабаке страстные речи. Слышалась в этих громких речах и полупьяном шепоте накипевшая на кулаков злоба, высказывались надежды на перемену обстоятельств, приветствовалось нарождение правды в лице ревизии (вот она их обработает! Теперь "им" капут!..)". Совсем другие чувства у купцов, сделавших немалые состояния на крестьянских мозолях и нужде и потому встревоженных предстоящей ревизией, и особенно у станового - главного надзирателя в Бахмуте. "В квартире станового волновались более всех: там трепет, близкий к ужасу, охватил всех, начиная от самого Грацианова и кончая детьми. В сотый раз становой приказывал чистить мундир свой , подобно капитану корабля, чувствующему опасность минуты, шумел на жену и детей, ревел на сотских и десятских и метался по Бахмуту, словно зверь в клетке. Тревога станового имела основание: совесть его была не совсем чиста... Он ожидал жалоб, предвидел беду и молился всем угодникам, лишь бы пронеслась гроза. Как только Грацианоз узнал, что в Бахмут приедет ревизор, так он сразу присмирел, заговорил с обывателями мягким, даже нежным тоном, начал звать мужиков на "вы" и вообще обнаруживал услужливость непомерную... На всякую жалобу он успокоительно отвечал: "Устрою-с!". Ревизор, впрочем, вовсе не собирался что-либо менять в .жизни Бахмута, его интересовали лишь ничтожные чиновничьи заботы - убедиться в том, что коронный судья будет лучше выборного мирового, вот и все. Когда, играя в демократию, ревизор пожелал встретиться с народом, то простые люди, в иное время такие смиренные, обнадеживщись, со всех сторон обступили чиновника и наперебой стали изливать наболевшее. Но ревизор уже не слушал мужиков, он явно жалел о том, что затеял, и думал, как бы удобнее ретироваться, сохранив достоинство и значительность. Надежды мужиков на "страшный день" рухнули, не помог, да и не мог помочь им бюрократ, которому дела нет до людских судеб; все в Бахмуте осталось как было: по-прежнему царили обман, обида и несправедливость. Но это не единственный вывод Горизонтова. Рассказывая о посещении ревизором захудалой сельской школы, автор останавливает наше внимание на таком случае: "Внимание ревизора привлек мальчик четырнадцати лет - коренастый, сутуловатый
и большеголовый, уже два года сидевший в младшем отделении. Ревизор так растерялся, что сейчас же ушел в открытые двери старшего отделения; отец Палладий в изнеможении опустился на стул, а исправник, свирепо ворочая глазами, с сожалением произнес: "Какие неразвитые дети!". Никому из них, вероятно, и в голову не пришло, почему получился такой ответ. А между тем дело-то очень просто: Гордей, не изучая истории, слышал, однако, что батюшка, рассказывая ветхий завет, называл египетских царей фараонами; ну, он и вообразил, что все цари назывались этим именем". Рассказал об этом курьезном на первый взгляд случае Иван Парфенович не случайно. "Устами младенца" в данном случае говорила сама русская действительность, ибо именно "фараон" - полицейская держиморда, бюрократ, бездушный чиновник, охраняющий покой жиреющих на народных бедах купцов и "господ", - был в российской жизни первым царем и самым главным, большим хозяином. И поэтому, покуда у власти стоят обманывающие народ "фараоны", нечего ждать добрых перемен в жизни. Говорить все, что подсказывали ум и сердце, нельзя было не только в семинарских сочинениях, но и в газетных статьях. Ивану Парфеновичу очень часто приходилось вступать в неравный бой с полицейской цензурой, пытавшейся беспощадно вымарывать правду о российской действительности. Шаг за шагом он устанавливал связь с читателем, который учился понимать и ценить недосказанное. Очень важно было подтолкнуть мыслящего человека намеком, даже полунамеком, обманывая и сбивая с толку цензуру. Поведя за собой читателя и сумев привлечь его внимание к проблемам российской жизни, "Листок" проявлял интерес и к событиям международным. Это неудивительно, ведь провинциальный саратовский читатель не был избалован сведениями о заграничной жизни так, как, скажем, петербургский или московский. "Листок" устанавливает тесные контакты с заграничными корреспондентами, вербуя последних из среды русской интеллигенции, проживающей за границей. Особенно усилилась потребность в новостях заграничной жизни в канун открытия Всемирной выставки в Париже. Иван Парфенович принимает решение ехать в Париж, чтобы описать это выдающееся событие, по пути намереваясь оформлять свои наблюдения в форме фельетонов или летучих заметок, направляя их для публикации в "Саратовский листок". Заметки эти войдут позже в книжку "Путевые очерки и картинки (от Саратова через Москву, Петербург, Вильно, Варшаву, Вену в Париж на Выставку и через Лондон, Брюссель и Берлин - обратно)", Саратов, 1890.
Грустную картину наблюдает "Каменный Гость", проезжая на поезде по Саратовской, Тамбовской, Рязанской, Московской, Тверской губерниям, всюду он видит молебствия крестьян на полях, вымаливающих у бога хоть каплю влаги для изнуренной страшной засухой земли. Остановившись в Вильно и отдав должное красоте и привлекательности старинных аристократических кварталов этого города, Горизонтов замечает: "Теперь везде звучит русская речь. Управление краем русское, все делопроизводство и суд совершаются на русском языке, театр - ,и тот разделывает "Корневильские колокола" на языке Саратова и Тамбова". Зоркий глаз журналиста не мог не заметить усердно проводимой царским правительствам политики насильственной русификации местного населения. Иван Парфенович описывает случай, который произошел с одним ловким служакой, чиновником из Вильно, поляком по национальности, который, дабы угодить наместнику Муравьеву, склонял название города как всякое другое русское слово, демонстративно выражая рабское, подобострастное отношение к новой власти и презрительное - к языку горожан. В Варшаве не укрылось от взгляда Горизонтова зрелище нищенского существования значительной части горожан: "...узкие, кривые переулки, куда не заглядывает солнце, безобразная скученность населения, удивительная теснота жизни... выливание помой тут же на улице, крик, шум, ссоры, драки - -все это, взятое вместе, одурманило меня". Мимо внимательных глаз журналиста не могли пройти ни общественные движения, ни политическая напряженность европейского климата. Гуляя по очаровательным Елисейскнм полям и Буловскому лесу, Горизонтов замечает: "Насколько Швейцария полна трудящегося населения, настолько Франция кишит солдатами: очевидно, реъанш не дает милейшим парижанах ни днем ни ночью покоя". Тревожный воздух военных приготовлений "Каменный Гость" ощущает и в Пруссии: "С тех пор как в Пруссии родился Бисмарк, вся сила немецкого ума устремилась на изобретение средств разрушения. Замолкло вещее слово философов, иссякли ключи поэзии и вместо всего этого немецкое имя стало синонимом грома пушек и боя барабанов..." Мысли о том, что войла, взаимное уничтожение и истребление народов противно самой природе человеческой, не .покидают Ивана Парфеновича: "Европа давно уже тяготится этим вооруженным миром, который если не хуже, то и не лучше войны. Сотни тысяч солдат держатся под ружьем и в полном боевом порядке, готовые броситься на своих воображаемых врагов; строятся грозные крепости, возвышаются между государствами своего рода китайские стены и вместо братства и любви в народах растет ненависть и развивается злоба. К чему? Зачем?" 80 - 90-е годы - время, когда "Саратовский листок" набирал силы, создавая себе авторитет и популярность в широких читательских кругах. И Горизонтов, как опытный издатель, в первую очередь заботился о лице газеты. Важно было привлечь на страницы "Листка" общественных деятелен, известных писателей, драматургов, критиков, артистов, чтобы раздвинуть газетные рамки для серьезного разговора с читателем. На страницах "Саратовского листка" стали чаще появляться отрывки из произведений Л. Н. Толстого, А. П. Чехова, В. Г. Короленко, Г. И. Успенского, писателей-саратовцев И. А. Салова и А. А. Богданова... В 1901 году газета познакомила своих читателей с актуальной статьей Владимира Галактионовича Короленко "О неблагонадежности". Эта статья предавала суду гласности такие стороны русской жизни, о которых принято было молчать. Короленко объяснил "неблаго-надежность" как слово чисто русское, выработанное некоторыми особенностями русской жизни". Он показал, как широко это слово понимается в России и какими непредвиденными последствиями для человека оборачивается "установление отсутствия "благих надежд" еще и благодаря "обывательскому усердию". Короленко замечает: "...говоря вообще, русский человек часто идет в этом случае навстречу усилиям компетентных учреждений с такой стремительностью, которая порой ставит в крайние затруднения даже эти учреждения". Статья имела эффект разорвавшейся бомбы, но руководители газеты не думали отступать. Публикуя на страницах газеты рассказы и статьи известных литераторов, редакция помещала также материалы об их жизни и деятельности, рецензии, юбилейные посвящения, оправки. "Саратовский листок" одним из первых отдал дань уважения и признательности великому писателю-революционеру А. Н. Радищеву, широко осветив подготовку открытия в Саратове первой в России общедоступной картинной галереи. К 150-летию со дня рождения А. Н. Радищева "Листок" откликнулся статьей М. Ткаченко "К юбилею Радищева". К 75-летию со дня рождения известного саратовского писателя, бывшего редактора "Саратовских губернских ведомостей" Даниила Лукича Мордовцева "Саратовский листок" в 1905 году опубликовал статью И. П. Горизонтова, посвященную этому замечательному человеку. Не раз газета обращалась и к анализу творчества жившего в нашем городе Ильи Александровича Салова, талантливого писателя, одного из представителей так называемой "мужицкой литературы". На страницах "Листка" появлялись рассказы Горизонтова о его встречах с Г. И. Успенским, Я. П. Полонским, В. А. Гиляровским, П. М. Невежиным. Писателя-саратовца Петра Михайловича Невежина, ученика и соавтора А. Н. Островского, Иван Парфенович посетил в 1887 году в Москве и пригласил его сотрудничать в газете. В 1889 году И. П. Горизонтов встретился в Саратове с Н.Г. Чернышевским. Вернувшийся в родной город после многолетней ссылки революционер-демократ тепло принял журналиста, интересовался газетными буднями, обещал писать в "Листок" статьи о саратовской старине, большим знатоком которой он являлся. В последний год своей жизни Николай Гаврилович по-прежнему много работал, в его замыслах - статья о "будущности Саратова", которой так и не суждено было появиться в газете. Но вместо статьи в "Листке" появился некролог, подписанный Горизонтовым, в котором журналист отдал долг памяти великому саратовцу. Наступил 1905 год. Революция объявила беспощадную войну отжившему свой век чиновничье-бюрократичеокому царскому режиму. Вместе со всей страной бурлил Саратов: тысячи рабочих участвовали в политических забастовках, собирались на митинги и собрания в Парусиновой роще, вооружались и готовились к битвам с жандармами и казаками. Апогеем революционных событий в городе сталей дни Всероссийской Октябрьской политической стачки: вся промышленная и торговая жизнь города была парализована, на главной площади города - Театральной, - несмотря на провокации черносотенцев, собирались грандио3ные митинги, и выступавшие на них большевики в своих речах призывали к свержению самодержавной власти, разоблачали "высочайший" Манифест 17 октября. Оживление и подъем царили в редакционных комнатах "Саратовского листка", с утра и до позднего вечера не смолкали ожесточенные споры по поводу Манифеста, обещавшего созыв Государственной думы, избранной народом, и предоставление демократических свобод - слова, печати, собраний и организаций. Мнения газетчиков разделились: одни строили относительно Манифеста пылкие иллюзии, другие же, наоборот, cpaвнивали его с троянским конем самодержавия. Умудренный жизненным и журналистским опытом, И. П. Горизонтов хорошо понимал, что наивно было бы ожидать наступления подлинной свободы и независимости печатного слова. Однако впервые за годы существования печати в России приоткрылась прежде крепко захлопнутая цензурная крышка, а это была несомненная победа всех прогрессивных и демократических сил. В "Маленьком "Саратовском листке" (так называлось приложение к газете) И. П. Горизонтов публикует фельетон "Волшебное превращение". "Скончался великий, могучий вельможа, значение которого было историческое, всероссийское. Пока он был жив, все трепетало перед ним, огибалось и склонялось; огибалось и склонялось даже то, что по природе своей могло только ломаться... Грозного вельможу этого боялись не только свои родные и близкие, но даже соседи и отдаленные жители земного шара, и когда одна малорослая, малоизвестная нация нагрубила было ему, то весь мир ожидал гибели жителей этой страны. - Она уже мертва, страна эта! - говорили все при объявлении войны. Однако как это произошло - никто не предвидел, но великан был ранен смертельно. Давид победил Голиафа. Когда Давид нанес великану смертельную рану, то, как это всегда водится, начали толкать, бить и щипать его и свои, озлобленные долговременным подчинением. Вельможа наконец умер 17 октября сего 1905 года, в городе Санкт-Петербурге. Покойника положили в пышный гроб и повелн к нему прощаться родных и близких. Но дети покойного в ужасе разбежались при взгляде на лежавшего в гробу: то был не он! Там лежал не величавый старец с серебряной головой от седины густых волос, оттуда глядело не суровое лицо без морщин, метали молнии не грозные глаза, а вместо всего этого лежало жалкое подобие человека: провалившиеся глаза, вдавшийся рот без челюстей, совершенно лысая голова и какое-то совсем рабское, виноватое выражение великой, некогда грозной фигуры... Нет, это не он! - говорили дети, родные, знакомые и близкие. Никто не узнавал покойника. А произошло это оттого, что покойник был артистом на своем посту и умел гримироваться художественно: он носил парик, вставные челюсти, машинку для разглаживания морщин, впускал в глаза капли для придания блеска взору и пр. и пр. Все его видели таким и все верили в его силу и способности, но японец дал ему пинка, и вся штукатурка с него свалилась: вместо грозного великана очутилось гороховое чучело. То наша бюрократия". Бурное развитие событий развеяло иллюзии относительно царского Манифеста. Буквально на следующий день после провозглашения свободы совести, слова, собраний и организаций созданные при содействии царя и правительства банды черносотенцев начали бешеную травлю еврейакого населения, прогрессивной интеллигенции, активистов-рабочих, руководителей стачек. Обнажая перед читателями истинное лицо "патриотов" из черной сотни, И. П. Горизонтов помещает в номерах "Листка" материалы о кровавых злодеяниях погромщиков. В дни московского Декабрьского вооруженного восстания "Маленький "Саратовский листок" публикует фотографии баррикад на Арбате, в Оружейном переулке и на Тверской и зданий, разрушенных огнем правительственной артиллерии. Газета старалась держать своих читателей в курсе всех важнейших событий революции. Особое внимание привлекали яркие фигуры руководителей восставших, В одном из номеров "Листка" была напечатана сочувственная статья о "Красном адмирале" П. П. Шмидте и его фотография. Газета опубликовала два приказа по флоту, которые успел отдать "красный адмирал", а также хронику событий этого восстания. Как бы перенося читателей к месту последнего боя "Очакова", газета помещает фотографию Севастопольской бухты с береговыми батареями, теми самыми, что в упор расстреляли революционных матросов. И. П. Горизонтову хорошо была знакома тяжелая крестьянская судьба, трагичная дорога несчастий и потерь, по которой прошел с реформенных времен российский труженик, кормилец государства. Иван Парфенович не раз писал о недоедании и болезнях в деревне, о лихоимстве купцов и кулаков, отнимающих у крестьян возможность существовать по-человечески. И: видимо, не случайно именно в то время, когда в деревнях запылали огнем усадьбы "господ", в "Маленьком "Саратовском листке" появился фельетон И. П. Горизонтова под названием "Новогодняя сказка", где перед взором читателя предстает картина народного унижения. "...Всех детишек взяли в отеку крепкую. Никто из них не мог ловить рыбу и зверя безданно-беспошлинно, рубить лес для своей надобности, пахать землю под пашеньку, косить траву для скота отощавшего... Дальше - больше, и дело пошло еще хуже прежнего: поотнимали у детушек не токмо право ихнее и землю, леса и воды, но заставили работать на правителей, которые понахватали себе угодий массами. - Да ведь земля-то, леса и озера-реки текучие как будто бы были нашенские! - в недоумении говорили детушки. - Были? Откудова это вам приснилось? Уж не с зелена ли вина вам почудилось? Это все наше прирожденное и по службе приобретенное. У вас ничего-то не было: как родились вы голыми, так и в могилку пойдете такими же. И пошло дело еще хуже прежнего: сбили в кучу детушек,поселилн на клочках земли бесплодных, неурожайных, а сами повырезали себе жирные кусочки с лесами, лугами, озерами..." Страницы "Листка" пестрели политическими карикатурами на куцые царские свободы, на народобоязненную Государственную думу, "доблестных" погромщиков и "героических" жандармов. Буквально каждый номер "Листка" публиковал лаконичные, полные едкой сатиры "изречения" и "разные разности". Например: " - Ваше занятие? Чем вы постояно занимаетесь? " - Что это у вас за рубец на лице? "Русская грамматика подвергается видоизменению: отныне" решено употреблять союз только разделительный, но не соединительный..." В последние годы своей жизни, а умер Горизонтов 28 августа 1913-го, Иван Парфенович находился на посту издателя крупной городской газеты "Саратовский вестник", отдавая этому молодому изданию свой громадный опыт. Он вместе с талантливым редактором Н.М. Архангельским в трудное время послереволюционной реакции сумел сделать все возможное, чтобы "Вестник" приобрел известность демократического печатного органа. Организаторский талант, умение сплотить беспокойную журналистскую братию - эти и другие качества создали И.П. Горизонтову немалый авторитет в газетном мире. Причем, руководя издательской стороной дела, он никогда не позволял себе командовать, указывать свысока. С критикой коллег-журналистов, иногда весьма острой, считался, доводы их тщательно взвешивал. Это стремление быть равным среди равных создавало в редакции благоприятную атмосферу, развивало самостоятельность, делало саму работу более интересной и живой. "Мне кажется, - часто говорил Иван Парфенович, - что каждый сотрудник должен быть редактором своего отдела, отражать в нем свою индивидуальность, свои настроения, свои вкусы, - конечно, в пределах, допускаемых цельностью и стройностью общего направления газеты". Исключительной чертой Ивана Парфеновича Горизонтова был его общественный оптимизм. Проведя больше сорока лет в "цензурной неволе", каждый день встречаясь лицом к лицу с несправедливостью и подлостью, он не потерял веры в будущее. "Не падайте духом, - говорил И. П. Горизонтов своим молодым коллегам, - придет время, и на нашей улице будет праздник... Быть может, мне не придется видеть его, но вы дождетесь его!.. Прогресс неизбежен. Все ветхое и гнилое должно истлеть и истлеет, и могучая страна воспрянет к новой жизни".
|
        |